В 2026 году исполняется 154 года Владимиру Арсеньеву, офицеру, путешественнику, ученому широчайшего профиля, незаурядному прозаику. Он брался за все науки сразу, даром, что времена Леонардо и Ломоносова давно прошли, а у него самого за плечами было только двухлетнее пехотное училище. Он не был первопроходцем, но по-настоящему открыл для России и мира Уссурийский край.

Писатель

Книгами Арсеньева восхищались Горький, Пришвин, Нансен. Но книги эти, как справедливо говорил Александр Фадеев, внимательный читатель Арсеньева, не для всех.
Арсеньев писал на стыке литературы и науки (причем брался за все науки сразу: археологию, этнографию, ботанику, географию, орнитологию, ихтиологию, лингвистику). Чтение его текстов, изобилующих пространными описаниями и гроздьями терминов, включая латинские, занятие непростое. Так что едва ли ошибемся, если скажем, что Арсеньев недопрочитан. Даже знаменитые книги "По Уссурийскому краю" и "Дерсу Узала", посвященные походам по Приморью 1906 и 1907 годов и обращенные к широкому читателю, недоосмыслены. Слишком часто Арсеньева норовят поместить в тесную для него нишу регионального краеведа.

А ведь он - писатель неповторимый и единственный в своем роде. Книги его – это не полевой дневник, прошедший редактуру. Арсеньев серьезно работал над текстом, учился у русских классиков. Сохраняя фактическую основу, беллетризовал своих героев (литературный персонаж Дерсу Узала, судя по свидетельствам спутников Арсеньева и дневникам самого путешественника, имеет ряд отличий от своего главного прототипа – нанайца Дэрчу Одзял). Уникальность его книг - в синтезе документа, изящной словесности, личного опыта. Перерастая документальность, Арсеньев восходил к вершинам философской прозы. Строгий, даже педантичный наблюдатель - и в то же время вдохновенный лирик, романтик, очарованный странник. Этика, философия, экология - вот глубинные пласты арсеньевской прозы, которые делают наследие Владимира Клавдиевича современным, важным и нужным.

Эколог

Еще в 1906 году, задолго до экологического бума, когда многим казалось, что тайга неисчерпаема, Арсеньев ставил вопрос об охране природы, необходимости "охотничьего закона", усилении борьбы с браконьерством. Типичный для Арсеньева эпизод: отряд спугнул изюбрей, солдат хочет стрелять, но Арсеньев его останавливает. Так же вел себя и таежник Дерсу. "К охране природы, к разумному пользованию ее дарами этот дикарь стоял ближе, чем многие европейцы, имеющие претензию на звание людей образованных и культурных", - пишет Арсеньев, которого можно считать одним из первых российских экологов.

Эколог в Арсеньеве был неотделим от государственника. Он выступал за выдворение китайских "хищников и браконьеров" и с 1911 года занялся этим лично, возглавив по поручению приамурского генерал-губернатора Гондатти ряд секретных карательных экспедиций. А когда в 1921 году (Приморье еще находилось под японской оккупацией) встал вопрос об аренде Командорских островов японской фирмой, именно Арсеньев выступил против. Его в равной степени беспокоили и судьба морских котиков (по инициативе ученого на Дальнем Востоке был создан ряд заповедников), и экспансия Японии.
Дерсу Узала, "первобытный коммунист", живущий в гармонии с собой и миром и обладающий развитым экологическим сознанием, выступал Сталкером, который вел Арсеньева по загадочной Зоне и расшифровывал сигналы одушевляемой им природы: то "рыба говори, камень стреляй", то дерево падает поперек тропы и всякий раз это что-то значит. Интересно, что Арсеньев, офицер, ученый, постепенно начал верить во всю эту мистику: в таежном монастыре - свой устав, да и приметы Дерсу странным образом сбываются. Арсеньев даже описал свою встречу с "летающим человеком", местным йети, на юге Хабаровского края. Тайгу Арсеньев сравнивал с храмом.

Геополитик

Можно сказать, что Арсеньев завершил начатое путешественниками и дипломатами XIX века приращение юга Дальнего Востока к России, прописав этот "конец географии" в литературе. Ведь по-настоящему освоенной становится только та земля, которая ожила в слове, переплавилась в художественные образы.
"Вопреки весьма распространенному, но ни на чем не основанному мнению, что китайцы будто бы владели Уссурийским краем с незапамятных времен, совершенно ясно можно доказать противное: китайцы в Уссурийском крае появились весьма недавно".

Арсеньев доказывает: Приамурье и Приморье до середины XIX века китайцев не интересовали вовсе, только приход русских заставил посмотреть в эту сторону. С русскими в конце 1850-х на юг Дальнего Востока пришло российское государство; китайское государство не приходило сюда никогда. И пророчески звучат предостережения Арсеньева о грядущих конфликтах с Японией: "Стремление Японии безраздельно хозяйничать в Маньчжурии и выйти на Амур не мечта, не фантазия и не призрак, а вполне конкретное явление. Конечной целью японского империализма является желание отодвинуть нас от берегов Тихого океана".

Арсеньев говорил это еще до оккупации Маньчжурии Японией и появления под боком у СССР государства Маньчжоу-го, до столкновений с Японией на Хасане и Халхин-Голе, до начала работы Зорге в Токио, до развязывания Японией большой войны в Китае...
Геополитический прогноз Арсеньева во многом сбылся. События 1930-х и 1940-х показали: он был грамотным аналитиком.

Гражданин

Сама жизнь Арсеньева, тип его личности важны никак не меньше его книг: интеллектуал, подвижник, самоучка, ставший ученым всеохватного, леонардовско-ломоносовского типа. Жизнь его - нечастый в России пример того, как человек реализуется путем не покорения, а, напротив, оставления столицы (Арсеньев - петербургский уроженец). Цельный, честный, волевой, интеллигентный - китайцы в тайге однажды приняли его за простого писаря, сочтя командиром казака Анофриева, который кричал и ругался. На биваке Арсеньев читал солдатам сказки Пушкина. Для празднования Рождества специально взял в тайгу хлопушки и золоченые орехи.

Пытался попасть на "германскую" войну, не пустили. Из армии окончательно уволился между Февралем и Октябрем в чине подполковника, в братоубийственной Гражданской участвовать не стал. Предложения эмигрировать отклонил, советскую власть принял. Он служил России, как бы она ни называлась - царской или советской.
Последние годы жизни Арсеньев провел в состоянии глубокой депрессии. Никогда не жаловался - не тот человек. И все-таки по письмам видно, как сумрачно было у него на душе. "Я твердо решил совершенно уйти от всякого общения с местной интеллигенцией. Я стал уставать от людей и многого не понимаю, чего они хотят и почему так озлоблены друг на друга. Мое желание - закончить обработку своих научных трудов и уйти, уйти подальше, уйти совсем - к Дерсу!"

В 1929 году Арсеньев отказался от предложения торжественно отметить 30-летие своей работы на Дальнем Востоке. Старых друзей становилось все меньше. Недруги писали доносы. "Наконец 4 сентября дождь перестал. Тогда мы собрали свои котомки и после полудня выступили в дальний путь": говорится в книге "Дерсу Узала". 4 сентября 1930 года душа Арсеньева отправилась в последний, самый дальний путь. Писатель и ученый скончался во Владивостоке от воспаления легких, полученного в последнем походе. Своих главных трудов, посвященных жизни удэгейцев и древней истории Уссурийского края, он так и не завершил.