16 февраля 2026 года исполняется 195 лет со дня рождения русского писателя Николая Семеновича Лескова. В массовом представлении это диковинный, немного даже экзотический литератор XIX века – автор «Левши», «Очарованного странника» и «Запечатленного ангела», писавший необычным, затейливым языком.
Часто можно услышать, что Николай Лесков хотя и причислен к классикам, но на самом деле недополучил того признания, которого заслуживает как большой писатель. Так казалось и ему самому, так было и в ХХ веке, и сегодня ситуация не изменилась. У этого недооцененного классика нет даже полного собрания сочинений: издание 30-томника остановилось пять лет назад на 13-м томе. И это грустно, ведь Лесков во многом очень современен: и в том, что он писал, и в том, что происходило в его собственной жизни.
Николай Семенович и культура отмены
Едва начав литературную деятельность, Лесков в полной мере ощутил на себе, что такое пресловутая культура отмены. Во времена Лескова термина культура отмены еще не существовало. Но само явление было хорошо известно. В нашей стране это явление пока еще не так могущественно, как на Западе. Но пример Лескова показывает, что российские интеллектуалы опередили модный тренд на целых полтора столетия.
Что же сделал Лесков, чтобы попасть в подобное положение? Сначала он, начинающий петербургский публицист, опубликовал в газете «Северная пчела» статью, из-за которой получил репутацию мракобеса, реакционера и провокатора. Заметка Лескова, вышедшая 30 мая 1862 года, касалась большого пожара в Апраксином дворе. Журналист сказал о том, о чем люди предпочитали помалкивать: не исключено, что это был поджог, связанный с студенческими волнениями, и что по городу ходят листовки с призывом к захвату власти, и что хорошо бы во всем разобраться и снять тревожное напряжение в обществе.
Так Лесков неожиданно для себя попал между молотом и наковальней. Радикалы посчитали, что он требует расправы над поджигателями и даже подсказывает, где их искать, а власти показалось, что Лесков обвиняет ее в бездействии и дает непрошеные советы. Лесков, еще вчера бывший на плохом счету в полиции как социалист и нигилист, становится изгоем в среде оппозиционно настроенных интеллектуалов.
Вернувшись из зарубежной командировки, куда его на время опалы отправила «Северная пчела», Лесков публикует своей первый роман «Некуда» (1864) о русских нигилистах, с которыми он еще недавно был в большой дружбе. Лесков пытается разобраться в явлении и отделить «хороших» нигилистов от «плохих», но в итоге получается памфлет, причем с прозрачными намеками на реальных людей и других.
Теперь ему, хотя и скрывшемуся за псевдонимом Стебницкий, достается куда серьезнее. Появляется слух, что этот роман написан по заказу политической полиции. Критик Дмитрий Писарев предостерегает свою аудиторию в «Русском слове» от сотрудничества с автором «Некуда». На многие годы за Лесковым закрепляется репутация врага демократической мысли, ему закрыта дорога в большинство прогрессивных литературных журналов.
Удивительно, как это не сломило начинающего писателя. Возможно, дело в черте характера, Николай Семенович был упрям и всегда уверен в своей правоте. В истории с «Некуда» он полагал, что его оклеветали, хотя и признавал, что роман был написан впопыхах. А обида, нанесенная его недавним друзьям и благодетелям, его не смущала.
Пример Лескова иллюстрирует популярную теорию о том, что для достижения желаемого успеха важно уметь строить и поддерживать нужные связи и отношения. У Николая Семеновича с этим как-то не складывалось. Он был энергичным и общительным, но катастрофически не умел маневрировать. Ему недоставало такта, который подсказывает человеку, какой поступок может выйти ему боком. Веря в силу слова, он удивлялся, когда его слово било кого-то слишком сильно.
У Лескова не получалось примкнуть к какому-нибудь определенному идейному лагерю, который бы обеспечил ему защиту и продвижение. Он сближался с консерватором Михаилом Катковым, славянофилом Иваном Аксаковым, но и с ними часто не находил общего языка.
Народ в его рассказах часто темная, косная сила, привыкшая к плети и не ценящая свободу и человеческое обращение (рассказ «Язвительный»). Лесков любил не абстрактный «народ вообще», а рождающихся в нем самородков, оригиналов, чудаков и богоискателей. Левша, Фигура из одноименных рассказов, Александр Рыжов из «Однодума», герои «Инженеров-бессребреников» и другие. Это не масса, это отдельные бриллианты, те самые праведники, без которых, по пословице, не стоит село.
Неуживчивый Лесков, не примкнувший ни к одному из лагерей, оказался одним из самых независимых русских писателей. Не угодил он и советской власти: помня литературно-политические скандалы раннего Лескова, она относилась к нему прохладно.
От полной «отмены» во времена СССР его спасала репутация критика российской действительности при царском режиме, коллеги Салтыкова-Щедрина. Во многом этим он ценен и сегодня, когда чиновники так напоминают персонажей «Истории одного города». Читая рассказы Лескова, не перестаешь удивляться тому, что, за какой текст ни возьмись, все они про сегодняшний день. Печально только, что все это объясняется тем, что многие вещи повторяются из века в век.
Вот герой рассказа «Бесстыдник» некий Анемподист Петрович, характеризуемый как «большого ума человек, почти, можно сказать, государственного». Он был интендантом в Крымскую войну и не только не смущался тем, что хорошо заработал, обкрадывая солдат, офицеров и государство, но и даже бахвалился этим в обществе. Тогда как героя повествования разрывает на части от такой наглости, Анемподист Петрович укоряет его в том, что он «унижает русских». Интендант охотно развивает свою мысль, оказывается, унижение проявляется в том, что «вы изволите делить русских людей на две половины: одни, будто все честные люди и герои, а другие все воры и мошенники», и это, оказывается, несправедливо. Воровство из казны преподносится чуть ли не как возложенная свыше миссия. Такого рода логика и такого рода патриотизм выглядит очень современным.
Лесков не зря гордился своим жизненным опытом. Он был у него действительно богатым для литератора того времени. До того как стать писателем, Лесков два года проработал писарем в канцелярии Орловской палаты уголовного суда. Затем семь лет в рекрутском столе ревизского отделения Киевской казенной палаты. Занимался набором солдат в армию, насмотревшись на истории коррупции и чиновничьего произвола, одну из которых он позже описал во «Владычнем суде». Затем, оставив государственную службу, три года колесил по стране в качестве сотрудника коммерческой фирмы. Многие тексты Лескова оформлены как записанные рассказы того или иного путешествующего чиновника. Именно таких историй молодой Лесков наслушался за три года работы и потом еще лет 20 строил на них свои произведения.
Еще один актуальный сегодня круг тем творчества Лескова связан с религиозностью, личной и официальной, с вопросами отношения Церкви и государства. Начав как «друг Церкви» и ее искренний помощник, Лесков закончил полным скептицизмом в отношении официальных структур и отстаиванием идеи «духовного христианства», то есть личного, глубоко осознанного, пусть даже и еретического, по мнению представителей государственной религии. Лесков пытается осмыслить, как из самого главного и высокого в жизни человека – веры и духовной жизни – сделать нечто казенное, пустое, отталкивающее.
Он автор едва ли не лучшего русского романа о священнослужителях – хроники «Соборяне». Главный герой этого романа, протоиерей Савелий Туберозов, пламенный и честный христианин, оказывается под запретом, страдает за обличение и светского безверия, и церковного формализма. Лесков может показывать явную симпатию к тем, кто искренне ищет Бога, кто честно следует евангельским заповедям.
В одном из лучших рассказов Лескова «На краю света» проводится мысль, что благодать действует вне официальных рамок: подвиг спасения ближнего совершает именно некрещеный «дикарь», а не его крещеные соплеменники. Официальной церкви деятельность Лескова не нравилась, и шестой том его сочинений (с «Мелочами архиерейской жизни») был запрещен цензурой. В последние годы Лесков был большим поклонником идей Льва Толстого.
Язык Лескова - то, что в нем замечают в первую очередь. Критики писали, что он занимается плетением чудных словес, чтобы прикрыть скудность идей. Но для Лескова - это была форма, адекватная содержанию. Люди разных профессий говорят по-разному, и, воспроизводя их речь или монолог, он добивался правдивости и достоверности. Лесков - самый русский писатель, ведь его слог невозможно по-настоящему перевести ни на какой другой язык. Читать его - настоящее удовольствие, но чтение сейчас перестало быть удовольствием, теперь это поглощение информации. Многие умы работают над тем, чтобы сделать тексты более доступными и легкоусвояемыми. Могут ли выжить в этих условиях книги Лескова? Одно из самых очевидных их достоинств теперь становится их главным «недостатком». Но Лесков выживет. Должен же кто-то отвечать за настоящую красоту в мире удобного и одноразового.